English-Russian Translation


Women’s Room

Marilyn French

Part 1, Chapter 4

As I walk along the beach, my memory keeps going back to Mira those first weeks in Cambridge, tottering around on her high heels (she always walked shakily in high heels, but she always wore them) in a three-piece wool knit suit, with her hair set and sprayed, looking almost in panic at the faces that passed her, desperate for a sharp glance, an appraising smile that would assure her she existed. When I think of her, my belly twists a little with contempt. But how do I dare to feel that for her, for that woman so much like me, so much like my mother?

Do you? You know her: she’s that blonded made-up matron, a little tipsy with her second manhattan, playing bridge at the country club. In the Moslem countries, they make their women wear jubbah and yashmak. This makes them invisible, white wraiths drifting through streets buying a bit of fish or some vegetables, turning into dark narrow alleys and entering doors that slam shut loudly, reverberating among the ancient stones. People don’t see them, they are less differentiated than the dogs that run among the fruit carts. Only the forms are different here. You don’t really see the woman standing at the glove or stocking counter, poking among cereal boxes, loading six steaks into her shopping cart. You see her clothes, her sprayed helmet of hair, and you stop taking her seriously. Her appearance proclaims her respectability, which is to say she’s just like all other women who aren’t whores. But maybe she is, you know. Distinction by dress isn’t what it used to be. Women are capable of anything. It doesn’t really matter. Wife or whore, women are the most scorned class in America. You may hate niggers and PRs and geeks, but you’re a little frightened of them. Women don’t get even the respect of fear.

What’s to fear, after all, in a silly woman always running for her mirror to see who she is?


“Женская комната”

Мэрилин Френч

Часть 1, глава 4

…Гуляя по пляжу, я то и дело вспоминаю Миру, ее первые недели в Кембридже, вспоминаю, как она ковыляла на каблуках (она едва держалась на каблуках, но все же носила их) в своем шерстяном костюме-тройке с шапкой зафиксированных лаком волос, как испуганно смотрела на прохожих, надеясь увидеть приветливый взгляд, одобрительную улыбку, которая подтвердила бы ее существование. Когда я думаю о Мире, у меня сводит живот от неприязни к ней. Но как я могу испытывать к ней неприязнь, если она так похожа на меня, на мою мать?

А что вы испытываете к Мире? Вы хорошо ее знаете: это — почтенная дама, которая хмелеет после второго коктейля «Манхэттен», играя в клубе в бридж. В исламских странах женщин заставляют носить джиббу и яшмак. Невидимые белые призраки витают по улицам, покупают где рыбы, где немного овощей и, свернув в темные узкие улочки, исчезают за дверями, которые громко захлопываются за ними, раскатываясь эхом меж древних камней. Люди не замечают этих женщин, их черты даже менее выразительны, чем черты собак, которые мельтешат меж фруктовых тележек. Мусульманки и американки различаются лишь формами. Никто не замечает женщину, которая стоит у витрины перчаток или чулок, которая мнется в магазине у полки с сухими завтраками или складывает в коляску шесть мороженных бифштексов. Вы видите лишь ее одежду, вавилоны ее налаченых волос и вы перестаете относиться к ней серьезно. Ее внешность афиширует ее респектабельность, которая на самом деле означает лишь то, что она подобна всем другим женщинам, которые не являются проститутками. Но, может, она и проститутка, кто знает. Сейчас одежда не позволяет нам выразить себя, как это было прежде. Женщины способны добиться чего угодно, но это не имеет никакого значения. Будь она жена или шлюха, женщины — самый презираемый класс в Америке. Кто-то ненавидит ниггеров, кто-то — пуэрториканцев или отщепенцев, но их еще и побаиваются. Женщины же не пользуются в обществе даже той мизерной долей уважения, которую вызывает опасение.

В самом деле, кто станет опасаться глупенькой женщины, которая только и делает, что постоянно бегает смотреться в зеркало?


Part 1, Chapter 6

Now, in the past fifteen years she had lived on earth, Mira had been quite alone, had lived mostly in her head. She had despised the children she saw jumping rope or playing tag in the streets: she found their occupations stupid. She despised the empty boredom of adults’ lives, gathered mainly from occasions when the Wards entertained friends, and found their conversation stupid. She respected only two people: her English teacher, Mrs. Sherman, and Friedrich Nietzsche. But of all the stupid creatures that lumbered around on earth, the most stupid were boys. They were loud, truculent, sloppy, dirty, silly, boisterous, and dumb in school. Everyone knew that. Whereas she was smart and clean and neat and precise and able and got A’s even without studying. All the girls had been smarter than the boys until the last few years, when the girls had started to get silly, too. One by one, they had started to lick their lips all the time to make them shiny, only to end up with chappedness around their mouths. They would pinch their cheeks to make them pink. And smoke in the girls’ room, even though you got expelled from school for that. Girls who had been smart in sixth grade acted stupid in class in seventh and eighth. They walked in groups and talked in whispers and giggled. She couldn’t even find anyone to walk to school with.

And the boys! She would eye them furtively, having finished writing out her Latin declensions ten minutes before the rest of the class. She saw skinny necks, wetly plastered hair, pimply faces. They threw spitballs and made paper airplanes and never knew the answer when the teacher called on them. They giggled over nothing. And the girls would watch them, smiling and tittering, as if they were doing something clever. It was inexplicable, but no more so than the fact that if one of them looked right at her, she felt her heart start to pound and her face get red.

But there was another problem, even deeper because she understood it even less than she understood what was happening to her. It had to do with the transformation of boys to men. Because everybody despised boys, everyone looked down on them, the teachers, her mother, even her father. “Boys!” they would exclaim in disgust. But everyone admired men. When the principal came into the classroom, the teachers (all women) got all fluttery and nervous and smiled a lot. It was like when the priest came into the room when she was taking religious instruction: the nuns bowed all the way down to the floor, as if he were a king, and they made the children stand up and say “Good afternoon, Father,” as if he were really their father. And when Mr. Ward came home from work, even though he was the gentlest man in the world, all Mrs. Ward’s friends would scurry home and their cup of coffee still half full.

Boys were ridiculous, troublesome, always fighting and showing off and making noise, but men strode purposefully to the center of every stage and took up the whole surf ace of every scene. Why was that? She began to realize that something was awry in the world. Her mother was dominant at home; in school, the authorities had all been women except for the principal. But it was not so in the outside world. The stories in the newspapers were always about men, except once in a while when a woman got murdered, and there was Eleanor Roosevelt, but everyone made fun of her. Only the page that gave recipes and dress patterns was for women. When she listened to the radio, the programs were all about men, or else about boys like Jack Armstrong, and she hated all of those and would not eat Wheaties when her mother bought them. Jack, Doc, and Reggie did the exciting things, and the women were always faithful secretaries in love with their bosses, or they were beautiful heiresses needing to be rescued. It was all like Perseus and Andromeda, or Cinderella and the Prince. Of course it was true that there were also in the newspapers pictures of ladies in bathing suits being handed bunches of roses, and down at the Sunoco station there was a full-size cardboard poster of a lady in a bathing suit holding up a thing called a spark plug. The connection between these two puzzled her, and she pondered it long and often. Worst of all, so bad that she did not think much about it, she realized that her childhood notions, when she had read about and adored Bach and Mozart and Beethoven and Shakespeare and Thomas E. Dewey and thought that she would be like them, were somehow inappropriate.

She did not know how to deal with any of this, and her fear and her resentment brought out all her stubborn pride. She would never be anybody’s secretary, she would have her own adventures. She would never let anybody rescue her. She would never read the recipes and dress patterns, but only the news and the funnies. And no matter what went on in her head about boys, she would never let them know it. She would never lick her lips and pinch her cheeks and giggle and whisper like the other girls. She would ne ver let a boy know she even looked at him. She would not let drop her suspicion that men were only grown-up boys who had learned some manners and were not to be trusted, being also members of the inferior gender. She would never marry, having seen enough in her parents’ friends to warn her off that state. And she would never, never look like those women she had seen walking around with their bodies all popping out and deformed. Never.

Часть 1, глава 6

Все свои пятнадцать лет, которые Мира прожила на Земле, она была весьма одинока и существовала в основном в своем воображаемом мире. Детей, что скакали на улице через прыгалку или перетягивали канат, она презирала, потому что считала подобные занятия бессмысленными. Мира также презирала пустоту жизни взрослых, которые время от времени приходили в гости к ее родителям, в семью Уордов — их разговоры казались ей пустыми. Из всех людей, которых она знала, Мира уважала лишь двоих: своего учителя английского, мистера Шермана, и Фридриха Ницше. Но из всех тупых существ, что обитали на земле, самыми тупыми были мальчишки. Они орали, грубили, были неряшливы, потому ходили грязными, а в школе не успевали, потому что были еще и недалекими. Это знали все. Мира же была аккуратна, умна, усидчива и без особенного заучивания получала в школе одни пятерки. Пару лет назад девочки были умнее мальчиков, теперь же они также становились недалекими. Одна за другой они стали облизывать губы, чтобы те блестели, и от этого они у них трескались. Девочки также щипали себе щеки, чтобы те порозовели, и курили в туалете, несмотря на то, что за это исключали из школы. Ученицы, которые в шестом классе отличались сообразительностью, поглупели в седьмом и восьмом классах. Они ходили группами, шептались и хихикали. Мире даже не с кем было ходить в школу.

…А мальчишки! Закончив писать латинские склонения раньше всех, Мира украдкой рассматривала их. Она разглядывала их тонкие шеи, влажные, покрытые гелем волосы, прыщавые лица. Мальчишки плевались комочками из плевалки, запускали бумажные самолетики и никогда не знали ответа, когда их вызывали к доске. Они смялись без причины, а девчонки, расплываясь в улыбке, одобрительно смотрели на них и хихикали, как будто те сделали что-то выдающееся. Это было непостижимо, но также непостижимо было то, что каждый раз, когда один из мальчишек смотрел на нее, Мира краснела до ушей и ее сердце билось как сумасшедшее.

Еще более непостижимым, чем те перемены, которые сейчас происходили в Мире, было другое обстоятельство. Его девочка понимала еще меньше. Обстоятельство это имело отношение к превращению мальчиков в мужчин. Все презирали мальчишек, все смотрели на них свысока — учителя, мать Миры и даже ее отец. «Ох, эти мальчишки!» — восклицали они с отвращением. Когда же в помещение входил директор школы, учителя — все женщины — тут же оживали, нервничали и то и дело улыбались. Такой же эффект производил священник, когда Мире приходилось выслушивать религиозные наставления: священник входил в комнату и монахини низко ему кланялись, чуть ли не в пол, будто он был коронованной особой, и заставляли детей вставать и приветствовать его словами «Добрый вечер, святой отец», как если бы тот действительно был их отцом. И когда мистер Уорд, отец Миры, приходил с работы домой — хотя он и был добрейшим мужчиной — все подруги миссис Уорд разбегались по домам, оставляя на столе недопитые чашки кофе.

Мальчишки были нелепыми, необузданными, постоянно дрались, выпендривались и шумели — мужчины же деловито проходили в центр сцены и занимали собой все пространство каждого действия. Почему так происходило? Мира стала понимать, что с миром было что-то не так. В ее доме всем заправляла мать, в школе все полномочия принадлежали женщинам, за исключением обязанностей директора, но во внешнем мире все происходило иначе. Все статьи в газетах были посвящены мужчинам. Лишь иногда писали о женщине, но только если она выходила замуж. Была, конечно, Элеонора Рузвельт, но над ней все насмехались. Единственной страницей, полностью посвященной женщинам, была страница с рецептами и выкройками платьев. Слушая радио, Мира замечала, что и там все программы были про мужчин или про мальчиков, таких как, Джек Армстронг (герой американского радио-сериала, где рекламировался сухой завтрак «wheaties») но эти программы девочка ненавидела и отказывалась есть сухой завтрак-подушечки, когда их покупала мать. С этими Джеком, Доком и Ригги происходили одни сплошные приключения, в то время как женщины в сериале были либо преданными секретаршами своих начальников, либо несчастными наследницами благородных кровей, которые только и делали, что ждали своего спасителя. Все истории походили на сказки, с героями вроде Персея и Андромеды или Золушки с Принцем. Конечно, в газетах печатали также фотографии женщин в купальниках, которым протягивали букеты цветов, и у автозаправки «Sunoco» стояла вырезанная из фанеры фигура женщины в купальнике, которая держала свечу зажигания. Мира не понимала, какая между ним двумя была связь и частенько пыталась разгадать эту загадку. Но ей стало еще хуже, когда она поняла — от этого ей было так плохо, что она старалась об этом не думать — что ее детское стремление достичь тех же высот, каких достигли ее любимые Бах, Моцарт, Бетховен и Томас Дьюи, о которых она прочитала в книгах, было каким-то образом неуместно.

Мира не знала, как ей со всем этим быть, и ее страх и негодование превратились постепенно в упрямую гордость. Она решила, что никогда не будет чьей-то секретаршей, что сама отправится искать приключений. Она не позволит кому-либо ее спасать, не будет искать рецепты и выкройки, а будет читать в газетах лишь новости и все самое интересное. И не зависимо от того, какие мысли приходили ей в голову относительно мальчиков, она никогда не даст им об этом знать. Она не будет облизывать губы, щипать себе щеки, хихикать и шептаться, как делали все другие девочки. Мира поклялась себе, что не позволит парню даже догадаться о том, что она на него посмотрела. Она будет всегда помнить, что мужчины — те же мальчишки, только выросшие и с выученными манерами, что им, низшему полу, нельзя доверять. Семейные отношения друзей ее родителей хорошенько отвадили ее от всякой мысли о браке и Мира поклялась себе, что никогда не выйдет замуж. И никогда в жизни она не будет выглядеть, как все те женщины, которых она видела вокруг — вздутые и искривленные из-за стянутых талий и поднятых бюстов. Никогда.